19 января в России отмечают День патологоанатома — специалиста, чья работа невидима для пациентов, но является краеугольным камнем современной медицины, особенно в онкологии. Именно его заключение — та самая «истина в последней инстанции», определяющая стратегию борьбы с болезнью. О тонкостях профессии, в которой сливаются наука, искусство и клиническое мышление, в эксклюзивном интервью рассказала заведующая патологоанатомическим отделением Областного клинического онкодиспансера Юлия Карабанова.

— Юлия Анатольевна, Ваша работа для многих окружена ореолом таинственности. Расскажите о деятельности патологоанатомического отделения в онкодиспансере?

— Прежде всего, это высокотехнологичная лаборатория, где кипит работа. Каждый день к нам поступают десятки образцов тканей — от крошечных биопсий до обширных операционных материалов. В год мы проводим более 10 тысяч гистологических исследований, около 1700 сложных иммуногистохимических анализов и даём порядка 1500 консультаций по препаратам из других больниц. Это огромный поток, где любая ошибка недопустима. За каждым стеклом с тканью — судьба человека.

— То есть ваша ключевая роль — не констатация причины смерти, а прижизненная диагностика?

— Абсолютно верно. Мы — врачи-диагносты. Под микроскопом видим не просто клетки, а историю болезни, зашифрованную в структурах ткани. Наша задача — расшифровать её. Доброкачественная это опухоль или злокачественная? Если рак, то какой именно, как агрессивен, есть ли у него молекулярные мишени для таргетной терапии? Это не просто констатация факта «рак», а детальный «портрет» заболевания, который онколог-клиницист использует для построения персонализированной тактики лечения. Без нашего заключения невозможны ни хирургия, ни химио-, ни лучевая терапия в современном понимании.

— Расскажите о пути образца ткани от пациента до диагноза.

— Это многоэтапный процесс, где важна каждая деталь. После регистрации материал проходит сложный гистотехнологический цикл: фиксацию, проводку, заливку в парафин, изготовление сверхтонких срезов и их окраску. В результате получается стеклопрепарат — тот самый «артефакт», который мы изучаем. Если нужна более глубокая информация, мы подключаем иммуногистохимию — метод, который «подсвечивает» специфические молекулы в опухоли, что и позволяет подобрать прецизионное лечение.

— Вы сами пришли в профессию нестандартно — через онкологию. Почему?

— Да, я училась на онколога. Но в ординатуре меня очаровала патоморфология — язык, на котором опухоль «рассказывает» о себе. Переквалификация была сознательным выбором в пользу фундаментальной диагностики. Я поняла, что именно здесь, в тишине лаборатории, закладывается основа для всех дальнейших клинических решений. Этот стаж в онкологии теперь помогает мне лучше понимать запросы коллег-клиницистов и говорить с ними на одном языке.

— Какие качества — кроме безупречного знания гистологии — сегодня критически важны для патологоанатома?

— Ушла эпоха кабинетных учёных. Современный патоморфолог — это аналитик, коммуникатор и вечный студент. Нужны не просто усидчивость и внимание к деталям (хотя без этого никуда), но и клиническое мышление, чтобы видеть за тканью живого пациента. Огромную роль играет умение работать в команде с хирургами, онкологами, радиологами. И, конечно, готовность к постоянному обучению: онкология развивается стремительно, каждый год появляются новые классификации и методы исследований.

— Что бы Вы посоветовали молодым врачам, выбирающим этот путь?

— Не забывать о том, что патологическая анатомия — клиническая специальность. Ваша работа напрямую влияет на жизнь людей. Развивайте в себе не только зоркий глаз, но и эмпатию, такт, умение вести диалог. И читайте — не только научную литературу. Чтобы почувствовать контекст, я бы рекомендовала художественные книги, такие как «Окончательный диагноз» Артура Хейли или откровенные мемуары патологоанатома Ричарда Шепера «Неестественные причины». Они хорошо передают ту этическую и интеллектуальную глубину, которой наполнена наша профессия.